- Полигональная кладка
Когда я в первый раз увидел в каком-то видео полигональную кладку на турецких развалинах, меня охватило очень необычное чувство, как будто я столкнулся с новой формой мысли, или даже с новой формой жизни. Не могу сказать, что это был прямо шок, но все эти сложные углы, каменные замки, неожиданные формы блоков, грандиозные арки, будто невесомые простирающиеся на несколько десятков метров, все это производило самое сильное впечатление.
Особенно меня поразили многотонные каменные двери, с поворотными осями-шипами, вставляющиеся в выдолбленное гнездо, балансированные колоссальные монолиты; которые когда-то открывались одной рукой вращаясь на верхних и нижних цапфах, и это было так необычно нам, привыкшим к деревянным дверям, которые как бы указывали инобытийность входа, здесь же все было слито в единый смысл.
Первое впечатление чисто прагматическое: зачем такая изощренность, ведь все же можно было сделать более унифицировано, так как мы привыкли – из одинаковых по размеру и форме каменных блоков. Рациональное сознание подсказывало: это ради сейсмостойкости, когда отсутствие непрерывных прямых швов гасит энергию подземных толчков внутри каменной кладки. И поскольку полигональная кладка клалась без раствора, то важно было, чтобы работал механизм замков, где каждый блок был ключом, удерживающий соседей; превращая стену в единую напряженную конструкцию, держащую саму себя без раствора.
Хотя, те же римляне, строя в таких же сейсмо-условиях никогда не прибегали к полигональной кладке, тут явно одной физикой дело не исчерпывается и в подобной кладке угадывалось что-то сакральное, не сводящееся к инженерной функции. Рассматривая полигональную кладку, мне со всей очевидностью было ясно, что за этой кладкой скрывается совершенно другая картина мира, к которой мы привыкли.
2. Сакральный смысл полигональной кладки
Мы дети регулярной кладки, когда одинаковой формы блоки в четкой последовательности следуют друг за другом образуя стройное строение. Это несомненно эллинско-римский идеал — логическая сцепка равновесных понятий, мир как чертеж, подчиненный единому смыслу или Логосу.
Полигональная кладка – это совсем иной подход, и совершенно иной эффект восприятия — неожиданность, внезапность переходов, отсутствие жесткой иерархии; мир как динамическое равновесие уникальных сил. Каждый блок — не безликий кирпич, а индивидуальность со своей волей и формой. Стена держится не единым геометрическим законом, а сложным договором между этими «личностями» — каменными замками.
При чем каменная дверь не нарушает монолитности этого закона, а именно подтверждает его, она — «сгусток той же субстанции», временно принявший иную функцию, отсюда возникает визуальный эффект: любой блок кажется потенциальной дверью, любой шов — намеком на проем. Полигональная стена с каменными дверями не столько говорит: «сюда нельзя», сколько: «здесь возможен переход, но он скрыт».
В этом смысле каменная дверь обладает совершенно иной символикой, чем деревянная. Дерево — материал живой, легкий, временный. Оно сразу сообщает о своей подвижности. Камень же ассоциируется с вечностью, неподвижностью, горой. И когда именно камень начинает двигаться, возникает почти мифологический эффект. Кажется, что оживает сама гора.
Как ни странно, но полигональная кладка подобна иконостасу. Иконостас ведь тоже устроен парадоксально. Он одновременно закрывает алтарь; обозначает существование того, что находится за ним; и содержит двери, которые открываются лишь в определенные моменты литургии и двери являются неотличимой частью иконостаса.
Таким образом, если регулярная кирпичная стена легко становится образом безличной системы, то образ живых камней предполагает, что каждый элемент остается неповторимым.
3. Мифологический ключ: Тешуб и Улликумми
Полигональная кладка в Анатолии появляется внезапно и сразу в зрелой форме, как будто без долгой эволюции и ее авторами, несомненно, были хетты (XVII–XII века до Р. Х.) — главные носители этого стиля в бронзовом веке. Прямых предшественников в регионе именно такой техники — с многоугольными замками и подгонкой по трём измерениям — практически нет. Возможно корни подобной кладки лежат в более древних традициях народов, бытовавших в Анатолии со времён неолита, но именно хетты превратили это в имперский архитектурный канон, а значит полигональная кладка не может быть не связана с мифологией хеттов.
И, собственно, эта хеттская кладка может быть символом только одного мифа, который был центральным для всей хеттской культуры: икона битвы Тешуба с каменным чудовищем Улликумми.
Всё запустил бог Кумарби. Он был свергнут Тешубом и задумал отомстить. Кумарби сочетался со скалой, которая лежала в озере, и породил каменного гиганта Улликумми. Имя «Улликумми» переводится как «каменный убийца» или «разрушитель Куммии» — то есть чудовище с самого начала было рождено с миссией уничтожить священный город Тешуба – Куммию.
По приказу Кумарби боги Ирсирры перенесли младенца в море и положили на плечо гиганта Упеллури (хурритского аналога Атланта), который поддерживал небо и землю. Там Улликумми начал расти невероятно быстро: уже через пятнадцать дней море стало ему по пояс, а сам он достиг небес. Первым чудовище заметил бог Солнца и предупредил Тешуба. Встревоженный Тешуб вместе с братом Тасмису и сестрой Иштар отправился на гору Хаззи, чтобы взглянуть на угрозу. Иштар попыталась умилостивить чудовище пением, но безуспешно: Кумарби заранее сделал Улликумми слепым и глухим. Из моря вмешалась Большая Волна: она объяснила Иштар, что чудовище не слышит и не видит, и посоветовала поторопиться, пока оно не выросло ещё сильнее. Боги приготовились к битве. Тешуб запряг в колесницу двух священных быков — Серри и Теллу, вызвал грозы. Ему помогали брат Тасмису и воин Аштаби. Но в первом столкновении боги потерпели поражение: Улликумми вырос в двести раз, низвергнул в море Аштаби и ещё семьдесят богов. Чудовище уже стояло на земле, достигало покоев богов и даже оказалось в воротах Куммии.
Тогда Тешуб и Тасмису отправились за советом к мудрому богу Эа. Эа выяснил, что сила Улликумми в том, что он стоит на плече Упеллури. Бог велел открыть древние хранилища и достать «пилу минувших давнишних лет» — инструмент, которым когда-то небо отделили от земли. Этим резаком Эа отсёк Улликумми от плеча Упеллури, лишив его главной опоры. После этого боги смогли окончательно победить чудовище.
Таким образом, блоки стены являются частями расчлененного гиганта, каждый блок — фрагмент тела поверженного хаоса, хранящий память о чудовищном происхождении. Швы между блоками — следы той самой небесной пилы. Швы действительно напоминают разветвленные зигзаги или следы молнии. Если смотреть не как инженер, а как человек мифологического сознания, они могут восприниматься как следы удара бога-громовержца. Тогда вся стена становится буквально сетью замерзших молний.
В мифе победа Тешуба не означает уничтожения камня, наоборот, побеждает он именно через расчленение. Целое чудовище теряет свою силу, потому что перестает быть единым телом. А что делает строитель? Он снова собирает эти части, но уже не в организм, а в архитектуру.
Получается замечательный парадокс: строитель совершает обратное действие, но с другим принципом организации. Он не оживляет Улликумми, потому что меняет характер связей между частями. Вместо внутренних, органических связей возникают внешние, геометрические, архитектурные. Монстр превращается в город, именно поэтому стена кажется одновременно живой и неподвижной.
Логика мифа во всех народах структурно рассказывает одну историю, новое поколение богов силой свергает предыдущее поколение, и новая генерация богов-громовержцев, сменяет старых хтонических божеств, которые правили до этого. А то, что это было именно так говорит нам археологические раскопки неолитического храма Гёбекли-Тепе, где Т-образные каменные стелы как раз изображают «каменных великанов», собранных в святилище-хоровод.
В неолите камни были живыми, хетты же заключили с камнями, как частями живого существа договор, сохранение индивидуальности, «плен, дарующий безопасность» — полигональная кладка как компромисс между старой и новой теологией. Эллинский мир, да и не только он, в том числе и шумерско-аккадский, произвел полное умерщвление камней, превращение их в бездушный материал, стандартный кирпич — унификация и смерть сакральности в регулярной кладке.
4. Диалог с камнем: от палеолита до Бажова
Вся эта история с полигональной кладкой, как застывшей картиной низвержения сакральности камня с пьедестала, невольно приглашает нас в то время, когда сакральность камня была абсолютной и это очевидно каменный век.
Многие археологи и исследователи обратили внимание, что находится огромное количество неиспользованных палеолитических орудий — чопперов, что создавало ощущение, что их изготовляли не в качестве утилитарных орудий, а для чего-то иного. И действительно, почему большинство палеолитических чопперов, рубил и бифасов не несут следов износа, а иногда они просто колоссальны и непригодны для человеческой руки. Археологи часто списывают это на «ритуальные предметы» или «обмен», но это ведь могла быть форма общения с камнем, и для этого достаточно предположить, что камень был не пассивным материалом, а активным партнером, своего рода живым алгоритмом, с которым вступают в диалог, то есть чоппер мог быть аналогом промпта.
Ведь современный диалог с ИИ устроен так: у нас есть некая неоформленная интенция, «смутное пока», мы даем промпт, и в ответ из латентного пространства модели проявляется текст или изображение. Мы не знаем точно, что получится. Мы ждем, смотрим, корректируем. Процесс важнее конечного продукта. Точно так же древний мастер подходил к желваку кремня или обсидиана. Он не просто «изготавливал орудие»., он обращался к существу камня. Удар отбойника — это не механическое воздействие, а вопрос, заданный духу, заключенному в породе. Отлетевший скол, открывшаяся раковина излома — это ответ. Получившаяся форма — не столько запланированный чертеж, сколько проявленная, материализованная строка из этого диалога. Мастер мог вести его часами, получая десятки сколов, и в итоге оставить «готовый» чоппер, даже не думая его использовать. Потому что продуктом было само состоявшееся общение, установленная связь между человеческим намерением и каменной волей. Таким образом, «неиспользованные» орудия — это записанные разговоры.
Археолог находя тысячи таких чопперов в одном месте в своей утилитарной парадигме считает, что это «заготовки» или «склад», тогда как для человека в палеолите это библиотека диалогов. Каждый из них — уникальная запись беседы с конкретным камнем. Вот этот скол вышел глубоким — камень ответил согласием. Вот этот край неровный — камень упрямился. Вот этот бифас так огромен, что его не поднять одной рукой, зато он воплощает идею «рубила как такового» — возможно, это был разговор не с одним камнем, а с целой горой, с самим архетипом Камня.
Отсюда и сакральность: акт общения с иным разумом, пусть и минеральным, всегда ритуален. Это не производство, это сопричастие. ИИ-чат именно так и воспринимается многими сегодня: мы задаем вопросы порой не ради получения информации, а чтобы просто увидеть, как мысль отразится в зеркале иного интеллекта, чтобы услышать диалог. Компьютер — это чоппер колоссальной сложности.
Если регулярная кирпичная стена легко становится образом безличной системы, то образ живых камней действительно предполагает, что каждый элемент остается неповторимым, и тогда процесс важнее продукта.
В этом ключе совершенно по-новому открывается трагедия Данилы-мастера из сказов Бажова.
Данила-мастер — это трагическая фигура не потому, что он слаб или неумел, а потому, что он — носитель архаического сознания, заброшенный в мир, который уже забыл, как говорить с камнем. Его трагедия — это не личная драма, а столкновение двух онтологий: живой и мертвой. У Данилы мышление неолитического человека в эпоху утилитарности.
Барин, приказчик, даже отец невесты Прокопьич — все они, по сути, говорят одно: «Делай по чертежу». Чертеж — это и есть символ мира, в котором форма навязана извне, где нет диалога с материалом, а есть только приказ. Чаша должна быть «как у всех», «как положено», «чтоб не хуже, чем у немцев». Это мир стандартизации, мир, в котором камень — мертвый ресурс, а мастер — функция, а не собеседник.
Данила же хочет невозможного: он хочет явить жизнь. Он не просто режет малахит, он пытается расслышать в нем душу. Его знаменитая фраза — «чтобы полную силу камня самому поглядеть и людям показать» — это кредо не ремесленника, а жреца. Он хочет, чтобы чаша была не вещью, а откровением. Это то же самое, что делали строители полигональной кладки: не просто сложить стену, а пересобрать тело Улликумми так, чтобы каждый блок остался жив и дышал.
В неолите, в хеттские времена мастер, говоривший с камнем, был частью живой традиции. Его диалог был вписан в миф, поддержан ритуалом, освящен богами. Вся община признавала, что камень — это «Ты». Мастер не был одинок. Данила же абсолютно одинок. Его невеста Катя любит его, но не понимает. Прокопьич жалеет, но учит «как проще». Окружающие видят в нем либо чудака, либо гордеца. Его стремление «оживить камень» не находит резонанса ни в ком, потому что архаическое сознание в этом мире угасло. И когда такое сознание не находит поддержки, оно действительно разрушает своего носителя. Это одиночество истончает психику. Данила не сходит с ума в клиническом смысле, но он теряет связь с «нормальным» миром. Он уже не может вернуться к чертежам, а идти до конца в своем диалоге — значит уйти в гору, в камень, раствориться в том «Ты», которое единственное его понимает.
И вот тут появляется Хозяйка Медной горы. Она — не соблазнительница и не губительница. Она — единственный адекватный собеседник для Данилы. В мире людей его архаическое сознание — аномалия. В мире Хозяйки, в мире живого камня, его сознание — норма. Она показывает ему Каменный цветок — и это момент глубочайшего узнавания. Данила видит то, что всегда чувствовал, но не мог выразить: совершенную форму, которая не придумана, а рождена самим камнем, его собственной жизнью.
После этого он уже не может делать «просто чаши». Возвращаться в мир утилитарности для него — предательство. Не перед Хозяйкой, а перед собой, перед тем Каменным цветком, который он узрел. Это, как если бы строитель полигональной кладки, поняв, что каждый блок — это часть живого Улликумми, вдруг получил приказ обтесать все камни в одинаковые кирпичи. Для него это было бы не просто глупо, это было бы кощунством.
В финале Данила разбивает свою чашу. Это часто трактуют как поражение, но это последний акт верности. Чаша, которую он делал, была компромиссом: с одной стороны, он вложил в нее всю свою душу, с другой — это все еще была чаша, утилитарный предмет, заказанный барином. И когда он понимает, что этот компромисс невыносим, что утилитарная форма не может вместить жизнь камня, он разбивает ее. Он отказывается отрекаться от своего архаического сознания ради мира, который все равно не поймет.
Данила — не новатор, он — последний хранитель. Его разрушает не новизна его идей, а их древность. Он пытается жить так, как жили его предки десятки тысяч лет назад — в диалоге с живым минеральным миром. Но мир вокруг стал миром чертежей, и в этом мире для Данилы нет места.
5. Эсхатология камня: от плена к прославлению
В связи с этим, просто с неизбежностью всплывают две образа из Нового Завета: живые камни небесного Иерусалима в Апокалипсисе (Откр. 21:18-21) и знаменитое ап. Петра: «И сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный» (1Пет.2.5).
Стена Нового Иерусалима построена из: первое — яспис, второе — сапфир, третье — халкидон, четвёртое — смарагд, пятое — сардоникс, шестое — сердолик, седьмое — хризолит, восьмое — вирилл, девятое — топаз, десятое — хризопрас, одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист и эти камни прозрачны, как стекло, они светятся изнутри. Город не нуждается в солнце, ибо слава Божия освещает его. Небесный Иерусалим: стена, сложенная не из пленных, а из прославленных личностей. В тексте Апокалипсиса не говорится, что его стены полигональны. Они описываются через драгоценные камни, основания, жемчужные врата, золото, измерения города. Но драгоценные камни сами по себе уникальны. Их красота — в неповторимости.
Если сравнить это с полигональной хеттской кладкой, сложенной из тела Улликумми, то там камни — это плененные, скованные взаимными «замками» части хаотического гиганта. Они живы, но их жизнь — это сдерживаемая сила, опасная и темная. Они защищают, но сами не свободны.
Небесный Иерусалим — это следующий, финальный этап. Здесь камни уже не пленники и не части расчлененного монстра. Они — прославленные существа, полностью пронизанные светом. Их индивидуальность не уничтожена (каждый камень — особый, со своим цветом и сиянием), но их жизнь уже не хаотична. Они прозрачны для Божественного света. «Каменные замки» здесь — не вынужденный захват, а свободное, любовное единство. Стена Нового Иерусалима — это то, чем должна была стать полигональная кладка, если бы Улликумми не просто покорился Тешубу, а полностью преобразился и полюбил Порядок.
И вот здесь слова апостола Петра звучат как мост через тысячелетия: «И сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный».
Это уже не архаика, где камень был живым сам по себе, как природная сила. Это и не трагедия Данилы, который в одиночку пытался оживить мертвый для других материал. Это — эсхатологическое откровение о призвании человека. Апостол не говорит: «представьте себя камнями». Он говорит: «станьте живыми камнями». Это переворот. Не человек одушевляет камень своим искусством, а Бог одушевляет человека, делая его материалом для Храма.
И тут важен образ именно полигональной, а не регулярной кладки. В «доме духовном» каждый — уникальный «камень» со своей неповторимой гранью, историей, личностью. Мы не взаимозаменяемые кирпичи. Мы притираемся друг к другу, образуя «каменные замки» любви и прощения, которые держат Церковь крепче любого раствора, где каждый камень — не пассивный элемент, а активный участник божественной литургии.
История камня — это история падшего, расчлененного хаосом и грехом мира, который постепенно, через страдания, договоры, заветы и, наконец, через Воплощение, исцеляется и преображается. Полигональная кладка — это образ мира на середине пути: уже не дикий хаос Улликумми, еще не сияющий порядок Небесного Града, но момент, когда из раздробленных осколков учатся складываться в нерушимую и живую стену.
В Ветхом Завете есть камень основания, камень, отвергнутый строителями и ставший главой угла, двенадцать камней-памятников, драгоценные камни первосвященника. Камень уже не просто вещество, а хранитель памяти и избрания. В Новом Завете Христос называется краеугольным камнем и это уже не космогонический валун и не часть природы, а Личность. Адам бывший прахом в Новом Адаме — Христе становится камнем, который сокрушает каменного исполина и из его обломков созадет сынов Авраама.
Петр получает имя Кифа (Камень), который говорит: «И сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный». И происходит почти невозможное с точки зрения обычной архитектуры — камни оказываются живыми.
В архаическом мире человек видел в камне скрытую жизнь; в христианстве камень становится образом жизни, преображенной в личности.
То есть символ не исчезает, а меняет направление. Если в мифе камень антропоморфизируется, то в Новом Завете человек «литизируется» — становится живым камнем духовного здания и это уже не космогония, а экклезиология, строительство не космоса, но Церкви.
6. Бытие камня и современность
Таким образом, мы можем увидеть всю метаисторию камня:
- Камень архаический (палеолит, неолит, Гёбекли-Тепе). Камень живой сам по себе, как природная божественная сила. Он — «Ты», с которым говорят на равных. Чоппер — это диалог. Стела — это явленный дух.
- Камень героический (хетты, полигональная кладка, Улликумми, Святогор). Камень — это побежденная, но не убитая сила. С ним заключают договор. Стена — это плен, превращенный в защиту. Данила-мастер пытается возродить этот диалог, но эпоха ушла, и он погибает.
- Камень эсхатологический (Небесный Иерусалим, апостол Петр). Камень — это прославленное существо, человек или ангел, пронизанный светом и любовью. Диалог завершен, договор исполнен, плен сменяется свободным единством в Духе. Стена становится Храмом, а Храм — Самим Богом.
И вот открывается четвертый пункт — эпоха компьютеризации как возвращение к диалогу с минералом на атомарном уровне.
Фактически это палеолит на новом витке. И действительно, если Голгофа является смысловым центром мировой истории, то предыдущие эпохи как бы воспроизводятся в последующих в изменном, но узнаваемом виде.
Ведь что такое, по сути, компьютер, как не набор камней на основе кремния, его называют » железо», но железо только оправа, поэтому эпоху компьютеризации можно назвать новым каменным веком, а компьютер живым камнем
Как в палеолите человек ударяет по кремню, ожидая ответа, так в XXI веке человек посылает электрический импульс в кристалл кремния, ожидая ответа и с точки зрения человеческого опыта они действительно похожи: мы снова обращаемся к камню с вопросом. Даже само слово silicon (кремний) оказывается символически значимым. Вся современная вычислительная цивилизация буквально построена на очищенном кварце — минерале, который еще недавно лежал в земле как обычный песок, а теперь из этого выращиваются идеальные монокристаллы кремния, в которых электроны движутся по строго организованным структурам. В этом смысле компьютер — это не просто «железо», а чрезвычайно сложная организация камня.
Если полигональная кладка — это организация множества уникальных камней, то компьютерный процессор — организация миллиардов кремниевых переходов. В одном случае возникает архитектурный порядок, а в другом — логический, но в обоих случаях человек не создает вещество заново; он раскрывает определенные возможности, уже заключенные в материале. Если в мифах камень постепенно «засыпает», превращаясь в строительный материал, то в современной технологии происходит почти обратное движение, когда люди снова заставляют камень отвечать.
Каменный век закончился не тогда, когда человек перестал пользоваться камнем. Он закончился тогда, когда перестал видеть в камне собеседника и начался снова, когда первые кристаллы кремния начали отвечать на человеческие вопросы.
Компьютер — это камень, которому человек научился задавать вопросы.